Сергей Мохов: «Наша идея состоит в том, чтобы сделать науку модной»

  • Выпускник программы Public History'2014.
  • Основатель и главный редактор первого в России академического журнала о Death Studies - «Археология русской смерти».
  • Мастер спорта международного класса, чемпион России по пауэрлифтингу.
Сергей Мохов — об исследованиях мортальной тематики, некросоциологии и популяризации науки. 

мохов.jpg

Прежде чем говорить о Death Studies и твоем журнале, могу я уточнить, как ты узнал о Шанинке и почему решил сюда поступить?

Еще когда я учился в бакалавриате Вышки, у меня было представление, что в России есть не очень много мест, где можно получить качественное образование. К ним я отношу ЕУСПб, Вышку и собственно Шанинку. Я некоторое время думал о переезде в Питер, но в итоге выбрал Шанинку и программу Public History, которая тогда только открывалась. Я следил за сайтом Шанинки, так что был в курсе всех событий, хотя изначально я вообще хотел поступать на программу по социологии. Но в итоге выбрал Public History и ни на минуту об этом не пожалел. 

В момент поступления ты занимался журналистикой?

Нет, я работал в рекламе. Журналистика была фрилансом, а основной доход приносила работа в рекламной отрасли.

Каким для тебя был год в Шанинке?

Если честно, год в Шанинке был для меня крайне тяжелым и сложным и физически, и морально. Моя жена была беременна и как раз тогда, когда у нас родился ребенок, мне нужно было уже начинать писать диссертацию с тем, чтобы представить ее осенью к защите. Когда ты оказываешься в таких институциях, как Шанинка, то понимаешь, что то, что ты делаешь, можно делать в десятки раз лучше, а главное — тебе показывают, как можно делать лучше и что. Возможно, у меня не получилось в полной мере взять максимум от учебы, так как в тот момент наложилось много вещей: я должен был работать, чтобы обеспечивать семью, плюс я еще досточно серьезно занимался спортом, так что все это было довольно непросто.

А каким видом спорта ты занимался?

Пауэрлифтингом. Я выигрывал чемпионат Москвы и чемпионат России. Этот вид спорта устроен таким образом, что несколько лет ты активно выступаешь, а потом отдыхаешь. В определенный момент я понял, что прогрессировать не получается и пора отдыхать — и как раз в этот момент получил травму. Я выбыл на год и сейчас надо бы снова начинать, но я уже не чувствую в себе психологических ресурсов это сделать. Работа со штангой отнимает очень много энергии (в какой-то момент у меня было две тренировки в день — утром и вечером), плюс надо учитывать массу нюансов при составлении плана тренировок. Последний строится в Excel на основе разных графиков: нужно считать интенсивность, количество подъемов штанги, тоннаж и другие факторы.

Что собой представляет такое направление в науке, как Death Studies? Чем занимается человек, определивший свою предметно-дисциплинарную принадлежность таким образом?

На этот вопрос не так просто ответить, так как для России это совершенно не разработанное поле, а с точки зрения западной науки это звучит слишком широко — нельзя просто сказать: «Я занимаюсь Death Studies». Ты можешь заниматься медицинской антропологией и изучать сам процесс умирания — изучать его в контексте восприятия смерти в целом или в контексте того, как родственники работают с утратой и потерей и так далее. Ты можешь участвовать в дискуссии о том, что является смертью как таковой: этот спор ведется еще с семидесятых годов. То ли это смерть мозга, то ли биологическое умирание — на каких этапах мы признаем, что человек мертв. Различные этические сюжеты, в том числе вопросы эвтаназии и самоубийств. Наконец, это классические антропологические исследованиях в их структурной такой логике: все, что касается ритуалов и обрядов, связанных с мортальной тематикой. Мне импонирует именно этот термин, так как понятие смерти является довольно сложным — мы ведь не говорим о смерти как таковой, так как говорить о том, что испытывает человек после смерти, мы не можем.

Мы можем говорить даже не о самой смерти, а об отношении людей к смерти другого, то есть мы воспринимаем смерть с позиции отстраненного, а не включенного наблюдателя. В общем, область действительно очень широкая, а то, чем я непосредственно сейчас занимаюсь, это антропология, и антропология скорее теоретическая, теория death and dying. Я очень много читаю сейчас на английском, чем, к сожалению, не мог похвастаться раньше, так что очень многие вещи приходится проговаривать и артикулировать, находя в том числе и подходящее звучание для различных терминов на русском языке. Сейчас я учусь в аспирантуре и на занятиях по академическому английскому у нас было задание подобрать ключевые слова для своей диссертации. Я выбрал слово “grief” (траур), на что мне предложили подобрать что-то «более академичное». Но ведь в западном научном дискурсе это звучит вполне «академично»! У нас же слова «горе» и «скорбь» имеют несколько иную коннотацию и семантику. Так что приходится заниматься в том числе и терминологией.

журнал мохова.jpg 

В одном из интервью ты говорил, что тебе нравится термин «некросоциология»...

Да, это термин Леонида Ионина: он написал небольшой текст под названием «Проблема некросоциологии». Социологи, безусловно, должны заниматься мортальной тематикой, но такая постановка вопроса, с моей точки зрения, все же несколько сужает тему. Я ощущаю себя больше антропологом, так как мне интереснее изучать обряд и ритуал.

А в чем заключается отличие взгляда антрополога и социолога на мортальную тематику?

Это непростой вопрос. Для себя, не претендуя на академизм и всеобъемлемость, я определил это так. Во-впервых, отличие в методах. Антропологи больше опираются на этнографические методы, в том числе методы работы с текстом и интервью. Антрополог ставит на первое место человека и его переживания — социолог же больше склонен к использованию количественных методов и определенным генерализациям. Но это, конечно, сугубо моя позиция. К тому же, с моей точки зрения, социальная антропология в западном понимании не слишком сильно отличается от качественной социологии как таковой. Возможно, мне просто больше нравится позиционировать себя как социального антрополога. Хотя в аспирантуре я учусь вообще на исторической специальности, да и в Шанинке закончил программу Public History.

Какое отношение история имеет к социальной антропологии?

Историки зачастую действительно несколько болезненно рефлексируют по поводу собственного исследовательского поля и собственных методов. Почему я занимаюсь историей? Во-первых, я сейчас пишу про культуру скорби и траура в Советском Союзе. Если говорить о методах, то это такая «фуконианская генеалогия», то есть я пытаюсь понять природу вещей, которые принадлежат культуре скорби и траура. Кроме того, я работаю больше с памятью, изучая как люди работают с проблемой утраты и с памятью о ней. Это любые проявления скорби, поминовения и так далее.

В некрологе Маяковского на смерть Есенина есть фраза «В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней». Почему вообще нужно изучать смерть?

Для ответа на этот вопрос существует достаточно лаконичная формулировка, состоящая из двух частей. Во-первых, понятное дело, что мы изучаем не мертвых и не мир мертвых, а живых и те практики, которые складываются вокруг этого. Таким образом, изучение смерти нужно прежде всего живым. Во-вторых, изучение данных практик позволяет нам судить об обществе и о культуре, в которых они имеют место. Отношение к смерти везде разное: я уверен, что эмоции, связанные со скорбью, аффективные эмоции прежде всего опосредованы культурой, так что их изучение позволяет судить нам о том, как общество относится не только к смерти, но и к жизни. Это хорошо видно на примере Советского Союза. Я также часто привожу в пример тот факт (сейчас я пишу свой первый англоязычный текст на эту тему), что похороны и подготовка к похоронам для живых людей — это зачастую чуть ли не единственный способ социальной репрезентации стратификации в современной России, других способов часто попросту нет. Бывает, что люди всю жизнь копят деньги на самый лучший гроб, не просто дорогой, а в десятки раз превышающий их среднемесячный доход. Такой, достаточно парадоксальный пример «накопительства».

мохo.jpg 

Как и когда родилась идея сделать академический журнал о Death Studies? Ты можешь вспомнить конкретный день или событие, когда у тебя кристаллизовалась эта идея?

На этот вопрос лучше мог бы отметить мой хороший друг и коллега Сергей Простаков: у него феноменальная память на даты. Он помнит мою жизнь даже лучше чем я и постоянно подсказывает мне, когда и как мне пришла в голову та или иная идея. По-моему, в апреле или мае этого года я понял, что нужно создавать журнал. Я получил письмо от Сергея Кана, профессора Дартмутского колледжа, который преподает там Death Studies и антропологию смерти. Он написал, что давно следит за нашим блогом nebokakcofe.ru, на котором мы последние несколько лет аккумулировали информацию обо всем, что связано с Death Studies в России, и пребывает в фантастическом расположении духа от того, что мы делаем. Я решил, что если люди такого уровня проявляют интерес к нашему блогу, то, наверное, пора переходить в какой-то другой формат. Отчасти это связано и с тем, что в тот момент я поступал в аспирантуру и понял, что, хотя в какой-то степени, возможно, это и очень амбициозно звучит, могу взять на себя роль первопроходца, так как в России мало кто занимается похожими вещами. Конечно, это непросто, но если есть желание, то почему нет.

Выход первого номера журнала стал значимым инфоповодом для медиа, а на презентацию первого номера в «Циолковском» пришло много людей. А какова реакция академического сообщества? Ты можешь ее как-то охарактеризовать?

Я не встречал пока какой-то негативной реакции. Кто-то, конечно, при желании может углядеть в стремлении изучать смерть что-то «болезненное», но на таких людей я стараюсь не обращать внимания, хотя подобная реакция иногда и встречается. Я стараюсь общаться и получать отзывы от людей, которые профессионально занимаются наукой, и у них нет никакой реакции, что это «плохо». Хотя, конечно, встречаются некие критические замечания по поводу того, как мы это делаем, вплоть до того, что нужно больше заниматься вычиткой и больше работать над текстом (это своего рода детская болезнь всех создающихся журналов), но такая реакция вполне естественна и нормальна.

Сколько всего человек задействовано в процессе работы над журналом?

Над вторым номером работает девять человек. Над первым работало четверо.

Про содержание первого номера ты уже много раз говорил. Чему будет посвящен второй?

Советской смерти и смерти в советской культуре. Тема, с одной стороны, достаточно «попсовая»: про Советский Союз уже много всего написано, а в последнее время особенно много писали про память об СССР и связанные с ним травмы. Мы же будем рассказывать о смерти, о некоем символизме советской культуры. Мы планируем очень крутые штуки, начиная от визуального вида и заканчивая тем, что там будет представлено. Если все, что задумано, удастся реализовать, то это будет не только своего рода «научный артефакт», но и культурный. Мы планируем не только академические статьи, но и интервью, рецензии, дневниковые записи, фотопроекты. Все раскрывать не буду, но, например, фотопроект связан не просто с желанием что-то сфотографировать, но, скорее, приближается к некоему художественному акту.

Насколько далеко ты планируешь свою деятельность? Есть ли уже представление о том, чему будут посвящены следующие номера журнала?

Есть. Третий номер мы уже тоже делаем. Над ним работает Аня Соколова, которую я также пригласил в редколлегию журнала. Сейчас редколлегия состоит из четырех человек: это я, Михаил Алексеевский, Денис Ермолин и Аня Соколова. Это люди, которые непосредственно занимаются контентом журнала. Точнее — академическим контентом. Аню к работе над журналом я пригласил недавно: она сейчас находится в США по программе Фулбрайта и занимается спонтанной мемориализацией. Спонтанная или стихийная мемориализация — это, например, когда люди во время терактов в Париже несут цветы к посольству или меняют фотографии на личной странице в Facebook. Аня будет готовить номер, посвященный непосредственно этому феномену, хотя я, конечно, тоже попытаюсь что-то написать на эту тему: недавно у меня случилась небольшая дискуссия с Виталием Куренным, да и другим представителям академического сообщества тоже есть что сказать об этом.

Все участники редколлегии — это молодые ученые?

Нет, в каком-то смысле все члены редколлегии уже «состоялись». Михаил Алексеевсий — антрополог, фольклорист, руководитель Центра городской антропологии КБ «Стрелка», кандидат филологических наук. Денис Ермолин — кандидат исторических наук и научный сотрудник Музея антропологии и этнографии Российской академии наук, или попросту Кунсткамеры. Аня Соколова, о которой я уже говорил, также кандидат исторических наук, до отъезда в США по программе Фулбрайта она была научным сотрудником Института этнологии и антропологии РАН. Со всеми этими людьми мы и раньше общались, публиковались — для издания действительно качественного журнала редколлегия необходима. Пока она состоит из четырех человек, но, возможно, в будущем к нам присоединится кто-то еще.

Вы планируете постепенно увеличивать тираж журнала?

Да, первый номер тиражом в триста экземпляров разошелся довольно быстро. Думаю, что второй номер мы издадим уже в пятьсот: это зависит от количества средств, которые нам удастся собрать в рамках краудфандинговой кампании. Для издания второго и третьего номеров мы планируем использовать краудфандинг, а в дальнейшем, по мере аккумулирования полученной суммы, планируем от него отказаться, чтобы люди могли просто сделать предзаказ и получить свой номер. Мы также планируем запустить линию сувенирной продукции: футболки, значки, наклейки на ноутбуки. Отчасти идея всего этого начинания состоит в том числе и в том, чтобы сделать науку «модной». Например, журнал Логос недавно выпустил значки с надписью «Важен каждый Логос». Мне кажется, это правильный подход — попытаться сделать науку модной, красивой и стильной. Тираж же будет зависить исключительно от объема средств, которые нам удастся привлечь, и от этого же зависит, удастся ли нам реализовать все начинания или чем-то придется пожертвовать. Есть много мелочей — вплоть до качества бумаги. Много зависит и от того, появится ли у журнала в итоге постоянный спонсор. Услуги научного редактора, литературного редактора, корректора, дизайнера — на все это требуются деньги.

журмох.jpg 

А если говорить об аудитории журнала, то какой ты ее видишь? И кто были все эти люди, которые так быстро раскупили первый номер?

Кто были все эти люди, я сказать не могу, так как мы не проводили соответствующих исследований. Я могу сказать о представителях академического мира: все они получили номера либо в pdf, либо в печатном виде. Мы отправили шесть номеров в Америку Сергею Кану, о котором я говорил раньше, для его библиотеки и его коллег. Получил свой номер Антониус Робин из Голландии — профессор и руководитель департамента культурной антропологии Утрехтского университета, выпускающий редактор ридера по антропологии смерти. Он оценил качество печати и посетовал на то, что, к сожалению, не может оценить сами тексты: пока в журнале на английском лишь аннотации статей, но сам он выглядит очень красиво и классно. Мы также направили экземпляр антропологу Сергею Ушакину в Принстон. Мы отправляем журнал в разные страны: я знаю, что он ушел в Израиль и в Англию. Сейчас мы начали выкладывать статьи из первого номера в формате pdf на сайте nebokakcofe.ru, и о журнале узнает еще больше людей. Но у нас нет задачи делать печатную версию доступной всем, чтобы она у каждого лежала на полке — журнал должен быть действительно «культурным артефактом», за которым охотятся люди. Нас и сейчас просят допечатать первый номер, но мы не планируем этого делать.

Что касается тиража, думаю, пока пятьсот экземпляров — оптимальное количество, а аудитория у нас очень разная. Я знаю, что журнал хорошо идет у студентов, так как мне пишут об этом люди. Например, Варвара Зотова, социолог, поддерживавшая наш журнал в том числе и финансово, сказала мне, что ее студенты прочитали первый номер журнала и стали предлагать ей темы курсовых по данной тематике — это правда круто! Я вспоминаю, что когда я только начинал заниматься всем этим, я заходил в Google Scholar и передо мной была звенящая пустота. Так что здорово, что теперь появился журнал, который может помочь всем желающим соориентироваться в этой теме. Кроме того, мы планируем печатать и переводные статьи. Речь идет о своего рода базовых, классических текстах, которые необходимо знать, чтобы быть в курсе того, как шло обсуждение темы. Здесь, правда, автоматически встает проблема получения авторских прав на них у различных издательств: это очень непростой и долгий процесс.

То есть можно сказать, что одной из целей издания журнала является популяризация науки?

Да, мне кажется, это очень правильный формат — то, что делают Постнаука или Теории и практики, и то, что в какой-то степени пытаемся делать мы. Такие форматы нужны и необходимы, а главное они показывают, что наукой, в общем, может заниматься каждый — и заниматься отнюдь не в ущерб качеству. Недавно мы обсуждали этот вопрос с Михаилом Алексеевским, и он выдвинул одну идею, которая мне тоже понравилась. Дело в том, что в «доинтернетную» эпоху многие работы, которые мы сейчас считаем «классическими», получили признание не потому, что они были гениальны, а потому что сам механизм распространения информации был другим: люди были вынуждены ссылаться друг на друга, так как тяжело было искать новые работы. Сейчас такой проблемы нет, и я надеюсь, что все больше людей будет запускать похожие проекты, связанные с их исследовательскими интересами.


Беседовал Никита Крыльников

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 29 30 31 1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30