Политолог из Шанинки — о работе корреспондента на Ближнем Востоке

20.09.2019
Никита Смагин

Десятки лет со времени Исламской революции 1978 года Иран остаётся главным политическим пугалом западных демократий на Ближнем Востоке. Единственный корреспондент российского информационного агентства ТАСС в Иране Никита Смагин — выпускник программы «Международная политика» в Шанинке — рассказал, почему нынешний Иран демократичнее, чем монархический, и откуда в современных иранских семьях взялся русский самовар.




Главное, что меня привлекает и поражает в Иране: эта страна слишком многослойная — именно так, слишком. Столько вещей, которые противоречат друг другу, кажутся невозможными, здесь сочетаются.

Иран — первая в мире страна по количеству пользователей Telegram. Седьмая — по количеству пользователей инстаграма: это столько же, сколько в России, но население России в 2 раза больше — пропорциональная разница. Большая часть людей пользуется этими приложениями, чтобы коммуницировать, строить отношения и прочее. Я нахожусь в северной части Тегерана, богатой и гламурной, где исламские законы не всегда соблюдаются неукоснительно. При том километров за 30 отсюда уже есть деревни, где люди живут согласно вековым традиционным укладам.

Когда показывают фотографии иранских девушек в мини-юбках 1970-х гг. и сравнивают их с нынешними девушками в чадрах, это полная чушь — я уже не пытаюсь бороться с этим стереотипом. Девушек в мини-юбках в 1970-е было незначительное меньшинство, и жили они, скорее всего, в Тегеране. А большая часть страны так не жила — она жила абсолютно исламским образом. История о том, что была прекрасная светская страна, пришли исламисты и погрузили её в Средние века — это упрощение до искажения.

При шахе Иран был жёсткой диктатурой — это была однопартийная система с несвободными СМИ. А сейчас мы видим страну со сложной, многим непонятной, но явно не монолитной политической системой, где есть конкурентные выборы — и ты реально не знаешь, кто станет следующим президентом, кто будет сидеть в парламенте. При всех ограничениях, которые, безусловно, есть, Иран даже сложно назвать в полной мере авторитарным государством. Такой уникальной системы нет больше нигде.


Работа политическим аналитиком


Специалистов по Ирану раз, два и обчёлся — хороших ещё меньше. Коллеги в Российском совете по международным делам (РСМД) рассказывали, что, когда им нужно писать об Иране, это всегда головная боль: иранистов очень сложно найти, как будто их выжигали специально. Не столько даже специалистов, сколько людей, которые вообще им занимаются: Иран — одна из наиболее проблемных зон для аналитических центров.

Никита Смагин

Есть иранские кейсы, которые могут комментировать все подряд, особенно если следят за ситуацией в целом. Например, ядерная сделка (между Ираном и странами Евросоюза во главе с США) потому и важна, что имеет международное значение, и совсем необязательно быть специалистом по Ирану, чтобы давать по ней адекватную аналитику. Но что касается внутренней ситуации в республике — да и внешней, если рассматривать её глубже, — тут аналитиков, конечно, очень мало.

Наверняка есть страны, специалистов по которым ещё меньше. Если мы сейчас попытаемся найти такие, обязательно найдём. Вопрос в другом: за последние 15-20 лет Иран стал страной, которая очень часто возникает в новостях — и тенденция нарастает. Оказывается, что не самое популярное в плане подготовки специалистов направление оказывается очень востребованным. Аналитика нужна, а людей мало. Не говоря уже о том, что аналитики, как правило, не зарабатывают своим анализом: чаще всего для них это подработка для души.


Несбывшаяся магистратура и запуск СМИ об Иране


Я изучал арабский язык в РУДН, а по окончании университета просто не смог найти работу, связанную с языком. В то время в ВШЭ планировалось открытие двойной магистратуры, в России и Иордании — год здесь, год там. Но это должно было случиться через год — это время нужно было чем-то заниматься. Я устроился в интернет-издание газеты «Собеседник», но программа так и не открылась.

Можно было, конечно, пойти в другую магистратуру, но мне хотелось учиться и жить за границей. Я был подавлен, уволился из «Собеседника» — и в этот момент знакомая попросила меня посидеть на даче с котиком, пока её не будет. Неделю мы сидели с котом на даче, делать было нечего — я лазал по интернету и случайно наткнулся на набор в программу по персидскому языку в Российском новом университете.

Позвонил — меня взяли с ходу, потому что был недобор, и дальше я полгода учил персидский, потом отправился на 2 месяца в Иран. В Иране я сильно подтянул язык, и мне предложили работать в Культурном представительстве Исламской республики Иран в Москве.

Никита Смагин

Единственным источником информации о культуре и обществе Ирана на русском языке тогда был фэйсбук посла (предыдущего и нынешнего). Мы посмотрели семантику поисковых запросов — люди гуглят, ищут информацию об Иране. То есть ниша была не занята, и тогдашний глава культурного представительства предложил подумать над собственным СМИ. Так мы придумали проект «Иран сегодня», главредом которого я был следующие 3 года.

На пике у нас было 3 человека в штате, 4 внешних обозревателя и 100 000 уникальных посетителей в месяц. Проблема заключалась в том, что большинство из этих посетителей — около 60% — были не из России. Аудитория прирастала со стороны стран СНГ: Азербайджан, Армения, Туркменистан, Узбекистан — Средняя Азия и Кавказ. Объяснить это просто: интерес к Ирану есть у стран либо граничащих с ним, либо культурно близких ему. В Таджикистане, к примеру, фактически говорят на том же языке.

А людям в России Иран не интересен. Не то чтобы они к нему плохо относятся, скорее, просто равнодушны.

Через некоторое время проект решили заморозить — в этот момент я и ушёл в ТАСС.


Работа в ТАСС


Я единственный на весь Иран корреспондент ТАСС. Моя задача в первую очередь журналистская — писать новости. Во вторую — делать интервью и прочие эксклюзивные вещи: репортажи, видео.

Специфика работы информационщика в том, что ты должен хорошо понимать, к чему кто что говорит. Новость, как правило, заключается в 3-4 цитатах какого-то спикера. Но ты должен понимать предысторию, к чему это говорится, вот что важно. Если брать, к примеру, нашумевшую ядерную сделку, только в ней уже десятки сюжетов: нужно все их вспомнить и быстро реагировать на то, что происходит в текущий момент — в этом основная сложность.

Никита Смагин и глава мусульманской общины в Лондоне

К Ирану приковано особое внимание, у меня не было ни одного дня, чтобы новостей не было вообще, и ни дня, чтобы была всего одна новость. Постоянно что-то происходит. Я комментирую политические события, связанные с Ираном, для Московского Центра Карнеги, РБК, «Известий», других медиа. И готовлю аналитику по Ирану для Российского совета по международным делам при МИДе. Плюс есть внутренняя аналитика ТАСС, которая идёт не на сайт агентства, а, скажем так, для госпользования.


О сходстве и различиях России и Ирана


На самом деле между Россией и Ираном не так много общего, хотя последние 200 лет у нас богатая история взаимоотношений. Страны находятся не так далеко друг от друга — значительную часть времени мы были пограничными государствами. Основным сближающим моментом между нами оказывается политика. Но несмотря на то, что в связи с политическим сближением некоторые утверждают, что мы очень похожи, это не так — социально, культурно, ментально мы далеки друг от друга.

В России интереса к Ирану, к его культуре, практически нет. Когда говорят о Востоке, вспоминают Турцию, Японию с Курилами, может, Тегеранскую конференцию 1943 года. Но, наверное, не все и сообразят, что она состоялась в Иране.

А в Иране наоборот: отношения с Россией здесь важная история. Они помнят, что Россия отняла у Ирана Армению с Грузией и Азербайджаном, советско-британскую оккупацию во время Второй мировой. Россия Ирану интересна в разных аспектах — и позитивных, и негативных. К примеру, самые популярные из иностранных писателей в Иране — российские: Радзинского продают на каждом шагу, не говоря уже о классике, Толстом, Достоевском.

Более того, в Иране есть вещи, которые пришли из России, стали здесь традиционными — в России они уже не воспроизводятся, а тут всё ещё есть! Например, культура чаепития с самоваром, которая перекочевала в середине XIX века. В Иране самовары продают на каждом шагу, они используются в семьях, в быту. Для нас самовар уже фольклорный артефакт.


Как учёба в Шанинке повлияла на профессиональный подход?


В Шанинке мне дали представление о том, как устроена мировая политология. Что ещё более важно, я поменял представление о том, что такое фундаментальная, глубинная работа с источниками информации. Например, если раньше я пытался разобраться в какой-то теме, чтобы, скажем, написать аналитическую статью, то сначала гуглил, смотрел сайты журналов типа Foreign Policy, Foreign Affairs и т.п.

Сейчас я начинаю со Scopus или JSTOR — банков научных журналов. Если по теме написана научная статья, это и есть глубинный взгляд. А то, что в журналах, должно идти как дополнение к нему.

Никита Смагин

Ещё у регионоведов, которые занимаются Ближним Востоком, есть убеждение, что теория — ерунда: для аналитики нужна практика, фактология. А теории эти все придумал Запад — на Ближнем Востоке (или в Китае, Индии) они не работают. В Шанинке это совсем не так: теория даёт инструментарий, который не только работает, но и помогает понять, что вообще происходит в регионе. Другое дело, что теорию надо адаптировать, потому что, если она создавалась на европейском материале, разумеется, это не всегда применимо в чистом виде в других геополитических реалиях.