Марк Симон: "Пока сохраняются такие «острова», как Шанинка, я чувствую себя очень счастливым: здесь сложилась удивительная междисциплинарная среда"

  • Выпускник программы «Международная политика» 2013 года.
  • Преподаватель Шанинки и Института общественных наук РАНХиГС.  
  • Ведущий научный сотрудник Центра теоретической и прикладной политологии РАНХиГС.
  • Научный сотрудник Института экономики РАН.
Марк Симон — о профессиональной траектории, роли Фуко в теории международных отношений, политической социологии музыки и исследованиях миграции. 

Марк, вы поступили в Шанинку в 2012 году, будучи уже кандидатом наук и около восьми лет проработав в Институте экономики РАН. Что послужило причиной?

симон.JPG
Это хороший вопрос. Дело в том, что в центре, где я тогда работал, моим коллегой был Сергей Романенко — историк, балканист. Не исключено, кстати, что он когда-нибудь будет преподавать в Шанинке. Он и рассказал мне об открывающейся магистратуре и сказал, что надо идти и срочно сдавать экзамены. Что я и сделал.

Я и раньше слышал о Шанинке, видел интервью с Теодором — меня всегда привлекало это место, и тут все как раз сложилось так, что Василий Жарков создал программу, которая полностью отвечала моим профессиональным интересам, и я решил, что оно того стоит. Думаю, я сделал правильный выбор, потому что в результате Шанинка изменила всё. Я имею в виду не только свою профессиональную траекторию, хотя после завершения обучения я и стал работать в Институте общественных наук РАНХиГС и, собственно, в самой Шанинке, но прежде всего то, что я сам кардинально изменился как исследователь.

Можно ли сказать, что на момент поступления вы были уже состоявшимся исследователем?

Смотря что иметь под этим в виду. Я и сейчас не считаю себя «состоявшимся». Но, безусловно, у меня уже были к тому моменту определенные профессиональные интересы, которые пересекались с содержанием программы. Я европеист и давно занимался и занимаюсь теорией и историей европейской интеграции, но за время обучения у меня появились и совсем новые исследовательские направления. Это, прежде всего, то, что связано с постпозитивистскими теориями международных отношений: критическими, постструктуралистскими, постколониальными исследованиями и конструктивизмом, с которым до обучения я был знаком довольно поверхностно. Это те направления, которые благодаря Шанинке открылись для меня под новым углом. То есть ранее меня, конечно, все это тоже интересовало, но именно Шанинка дала мне возможность заниматься этими вещами и писать о них.

Кроме того, именно в Шанинке я обратил внимание на проблематику политической идентичности и контекстов, в которых она актуализируется. Я занимался этим на примере еврорегионов: данным вопросам была посвящена моя магистерская диссертация в МВШСЭН. Но дело даже не в каких-то конкретных направлениях, а в самом стиле обучения — очень «текстоцентричном». Это углубленная работа с текстами, прежде всего англоязычными. Отчасти ранее у меня просто не было мотивации читать тексты по политической философии и какие-то большие книги на английском — Шанинка дала мне такую возможность, «привила вкус» к работе с текстом. В общем, если до учебы я был обычным позитивистом, собирал какие-то данные и пытался выстроить их в единый нарратив, то Шанинка познакомила меня с принципиально иными способами концептуализации. Это произошло благодаря тому, что мы очень много занимались политической теорией, теорией международных отношений и политической философией. Именно за это я невероятно благодарен этой программе.

Если говорить о конструктивистском подходе в теории международных отношений, то что он собой представляет?

Конструктивизм пришел в теорию международных отношений довольно поздно: где-то в конце восьмидесятых — начале девяностых годов XX-го века. Это была попытка, во-первых, обратить внимание на роль языка (в широком смысле этого слова — языка дипломатии, языка политических практик) и посмотреть, как он работает перформативным образом. В соответствии с конструктивистским подходом язык не столько отражает некую реальность, сколько ее формирует. Речь в данном случае идет не о конструктивизме «в чистом виде», а о своеобразном синтезе конструктивистских и постструктуралистских теорий и идеях ряда французских философов, которые вдруг «попали в новую для себя дисциплину» и были отрефлексированы в ее рамках. Кроме того, это попытка посмотреть на то, как работают институты, нормы, практики, и как они формируют новый порядок. В классических теориях так или иначе признается, что отношения между различными акторами на международной арене (прежде всего — государствами) носят анархический характер и нельзя констатировать, что есть некая устойчивая система правил и поведенческих стереотипов. Конструктивисты это опровергают, указывая на социальную природу международных отношений и говоря, что взаимодействие между государствами или какими-то иными акторами похоже на отношения внутри сообществ и что в них существуют свои негласные правила и конвенции.

Вы упомянули французских философов — речь идет о Фуко?

Да, в первую очередь, — о Фуко. Его подходы начали активно применяться в рамках Critical Security Studies: у Фуко был целый цикл лекций под названием «Безопасность, территория, население». Этот курс дал начало специфическому направлению в рамках теории международных отношений: оно обозначается термином, который тяжело перевести на русский язык односложно. По-английски он звучит как “governmentality”, то есть дословно — «правительственное мышление», некая «правительственная рациональность». Открытия, которые в свое время сделал Фуко, показав трансформацию форм государственного мышления, затем были с успехом применены в современных исследованиях европейской политики.

Одна из ваших относительно недавних статей, вышедшая в 2013 году, была посвящена восприятию феномена евразийской интеграции в европейских медиа. Каким было это восприятие два года назад?

марк.JPG
К этой теме мы подходили с разных сторон — статья описывает лишь часть проекта, которым мы занимались вместе с моей коллегой, Екатериной Фурман. С одной стороны, мы смотрели на рефлексию европейских экспертов и европейских медиа, с другой — анализировали высказывания российских политологов и управленцев. Евразийская интеграция — процесс довольно парадоксальный как для европейцев, так и для представителей российского политико-экспертного сообщества. Парадоксальный он потому, что, с одной стороны, мы говорим о копировании европейского опыта и о заимствовании каких-то европейских институтов и практик и изначально, на уровне ценностей это что-то, объединяющее нас с Европейским союзом, с другой стороны — мы видим постоянное расхождение на уровне норм. С одной стороны, заимствуется какая-то европейская институциональная рамка, с другой — одна из целей этого проекта явно заключается в том, чтобы Европе противостоять и с ней конкурировать. Второй парадокс, который в данном случае отмечают и европейские, и российские эксперты, — это отсутствие определенного видения будущего: апелляция идет только к общему прошлому народов — зачем мы объединяемся и к чему хотим в результате прийти, не очень ясно. Существует попытка подменить этот разговор прагматизмом и дискурсом экономической кооперации, но это не очень работает, так как прагматизм — это не цель, а средство. Словом, когда мы пытаемся объединить все эти дискурсы, обнаруживаются сплошные противоречия. Европейцы обращали на это внимание, но больше их смущало даже не это, а другая вещь: они не видели какой-либо экономической выгоды от евразийской интеграции для ее участников. Это заставляло их усматривать за экономической риторикой те или иные силовые отношения и сомневаться в добровольности этой интеграции. Речь в данном случае идет о позиции таких институций, как, например, Chatham House, и других французских, итальянских и брюссельских (общеевропейских) think tank'ов.

А каким тогда было отношение к евразийской интеграции в Европе в целом? Каким словом его можно было охарактеризовать? Это «угроза» или «непонимание»?

С одной стороны, это непонимание, с другой — констатация того, что риторика интеграции по состоянию на 2013-й год была освоена достаточно умелым образом. Отчасти это удивление и попытка понять, что скрывается за этой риторикой, и неверие в то, что Россия может говорить с Европой на одном языке и желать при этом кооперации.

Вы преподаете в РАНХиГС и в Шанинке. Какие курсы вы сейчас читаете?

Их довольно много. В Шанинке для бакалавров я читаю «Введение в теорию международных отношений» — скоро мы со студентами будем изучать «Историю Пелопоннесской войны» Фукидида. Для магистров же мы вместе с моим коллегой и тоже выпускником Шанинки Станиславом Кожеуровым ведем курс под названием «Введение в политическую конфликтологию». В ИОН РАНХиГС я преподаю на программе Liberal Arts. У нас есть курсы, которые мы читаем для всех студентов: это политическая философия (Аристотель, Гоббс, Локк, Монтескье, Маркс, Вебер, Ханна Арендт) и курс, посвященный американской политической науке второй половины XX-го века (Роберт Даль, Габриэль Алмонд, Аренд Лейпхарт). Эти курсы читаются для всего потока. Также у нас есть такая вещь, как майнор: все студенты Liberal Arts выбирают для себя помимо основной специальности — дополнительную. Тем, кто выбирает в качестве майнора политологию, я читаю еще несколько курсов, один из них посвящен роли неправительственных организаций в международных отношениях. Мне всегда было интересно заниматься исследованиями гражданского общества, в России же эта тема более чем сложная в свете последних событий, поэтому этот курс особенно важен для меня. Исследование, которым я занимался последний год, было посвящено изучению того, как неправительственные организации в Европе оказывают влияние на принятие тех или иных политических решений. Другой курс, который я читаю, называется “Music and Politics” и посвящен политической социологии современной музыки. В рамках него мы пытаемся сделать несколько вещей: во-первых, понять на теоретическом уровне, как связаны между собой искусство и политика (читаем Вальтера Беньямина, Теодора Адорно), а во-вторых, смотрим на основные направления современной музыки и анализируем, в каком контексте происходило написание тех или иных произведений, каков был социально-политический фон, почему многие артисты принимали участие в гражданских движениях, и как это отражалось на трансформации музыкальных форм. Это курс с большим количеством мультимедиа.

А какая музыка служит материалом для этого курса?

Я отталкивался прежде всего от американской музыки. Даже если мы говорим о других регионах мира, американская музыка и культура все равно оказала на них колоссальное влияние. Российских музыкантов мы не рассматривали, так как наша задача заключалась в том, чтобы понять первоисточники в смысле происхождения музыкальной формы. Мы анализировали фолк-музыку, которая изначально была очень политизирована по той простой причине, что многие ее исполнители, в частности Пит Сигер, состояли в Компартии США. Также мы изучаем джаз и все формы политизации джаза, которая стала особенно очевидной в пятидесятых-шестидесятых годах, когда появился фри-джаз. Еще мы занимаемся изучением контркультуры шестидесятых годов: это не только рок, но и экспериментальная, психоделическая музыка. Далее это панк-рок, а также хип-хоп и его корни. Кроме того, поскольку речь идет о второй половине XX-го века, мы должны были бы говорить и об электронной музыке — в первую очередь, о техно, — но пока мы просто не успели до нее добраться из-за обилия материала в рамках предыдущих жанров, хотя это тоже очень интересная тема.

марк3.JPG

То есть на дом вы задаете студентам список музыкальных композиций, которые они должны прослушать?

Нет, на дом я задаю тексты, которые могут дать студентам ключ к их пониманию. Основной упор мы делали на представителей Франкфуртской школы: это уже упомянутый Теодор Адорно и Герберт Маркузе. Также мы читали одну из работ Бориса Гройса, которая вошла в его сборник «Политика поэтики». Наша задача заключается не в том, чтобы рассказывать какие-то истории или отслушать какое-то количество композиций (это каждый человек может сделать самостоятельно), а в том, чтобы найти инструменты и пути для их понимания и анализа.

Вы также работаете в Центре теоретической и прикладной политологии РАНХиГС. Каковы основные направления работы Центра и чем вы занимаетесь сейчас?

Центр был создан в 2014 году, его основная и наиболее приоритетная задача в данный момент — это изучение вопросов миграции. К слову, сотрудником центра я также стал благодаря Шанинке: диссертацию, посвященную проблеме регионов и их политической идентичности в Европейском Союзе, я писал у Владимира Сергеевича Малахова — он и пригласил меня в центр. Мы занимаемся различными аспектами данной проблемы, в том числе упомянутыми выше вопросами “governmentalities” в России и Европе: изучаем, как менялись представления о том, как нужно управлять миграцией. Также в сферу наших интересов входит все, что связано с интеграцией мигрантов, а также социально-экономическим воздействием иммиграции на принимающие страны.

Вместе с тем, помимо собственно исследовательской составляющей, наша деятельность несет в себе и некоторый «гуманистический» посыл. Мы пишем не только академические работы, но и различные policy papers, аналитические записки и не теряем надежды достучаться до наших управленцев и показать, что проблема миграции в нашей стране очень политизирована и мифологизирована и часто используется в конъюнктурных целях. Мы считаем, что миграцию следует рассматривать не как угрозу или вызов, но скорее как возможность или ресурс. Хотя слово «ресурс» тоже не самое удачное, так как, прежде всего, речь идет о живых людях. Но даже если мыслить в рамках таких узких, сугубо управленческих категорий, то мы стремимся показать, что нам нужно с этим жить и искать какие-то пути, чтобы не отторгать людей, которые к нам приезжают, ведь интеграция — это всегда двусторонний процесс. Но, конечно, помимо миграции, мы занимаемся и множеством других вещей. Так, центр ведет ряд проектов по постсоветскому пространству, посвященных границам и идентичности: мы проводим семинары, приглашаем экспертов. Разумеется, мы уделяем внимание и теоретической политологии, политической философии и теории международных отношений — этой проблематикой занимается Василий Жарков.

В заключение, можете ли вы дать какой-то совет тем, кто хочет заниматься политической наукой в России? Многие считают, что рано или поздно перед ними в любом случае встанет вопрос об отъезде...

Безусловно, сложившая ситуация — это определенный вызов, она треубет повышенной ответственности от исследователя, ответственности в том смысле, что нужно оставаться честным и объективным, а это совсем не просто. Но пока сохраняются такие «острова», как Шанинка и ИОН, я лично чувствую себя очень счастливым: здесь сложилась удивительная среда, которая позволяет взаимодействовать с представителями других дисциплин: социологами, историками, антропологами. Мы все друг друга каким-то образом стимулируем и подпитываем. Недавно, готовясь к занятию с бакалаврами, я поймал себя на мысли, что воспринимаю свою работу таким образом, что я как будто продолжаю учиться в Шанинке: приходить в библиотеку, брать книги, что-то писать... Это очень большая удача, и, пока это есть в моей жизни, я не хотел бы никуда уезжать.

Беседовал Никита Крыльников

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
25 26 27 28 29 30 1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31 1 2 3 4 5