Ближе к тексту: я/мы пишем социальную науку. Расшифровка семинара

Расшифровка семинара, который прошел 17 сентября в зуме Библиотеки Шанинки. «Ближе к тексту» — серия встреч, посвященных проблеме авторства в текстах исследователей, в первую очередь социальных и гуманитарных наук. Что значит быть автором? Где проходит разграничение авторства и неавторства? Как конструируется или кем/чем представляет себя автор в тексте? Как социальные науки осмысляют авторство, какие понятия и подходы используются для его изучения? Встреча положила начало диалогу, затрагивающему эти вопросы.

Участники дискуссии: 

Полина Колозариди, Ирина Антощук, Анна Желнина, Екатерина Кулиничева, Яна Сергиевская, Елена Кочухова, Зинаида Васильева

Полина: На нашей первой встрече мы будем картографировать пространство проблем, с которыми мы сталкиваемся, когда сталкиваемся с текстом. Столкновение тут — не совсем метафора.

Одна проблема вынесена в заголовок: что значит Я/Мы? Когда мы пишем текст, то всегда сомневаемся — какой ставить число первого лица. Я/Мы пишем текст. Я автор текста? Уже? Еще нет — только готовлюсь?

Проблема на уровне незамысловатого утверждения, да? 

Но вот чистый белый лист на экране вашего компьютера. Может это даже черновик, может даже ручкой. Но уже это обязательство, вот оно и столкновение. Мы еще не начали писать, а лист бумаги будто от нас чего-то ждет. Или от нас ждут те, кто будет это читать? Кто тоже занимается этой темой? Те, с чьими материалами мы работаем и кого цитируем? 

И (- интериоризация, помещение других внутрь) мы сами от себя ждем чего-то как от автора. Авторов?!

Вот этой серии проблем будет посвящен весь цикл и точно эта встреча.


Ирина: Я/Мы стало популярным мемом, но у нас эта тема прозвучала в первый раз на круглом столе, в прошлом году в декабре ("Качественные интервью и производство научных текстов: академические конвенции и исследовательская практика" - круглый стол конференции СПАС "Тревожное общество и сенситивная социология", которая прошла 6-7 декабря 2019 года в Социологическом институте РАН - ФНИСЦ РАН). Это оказалось важным маркером различением между двумя типами письма:

Один базируется на качественной методологии в социальных науках, когда автор обозначает себя и свое присутствие, описывает себя и делает видимым, рефлексирует над тем, как он в текст попадает и проявляется в нем. 

Второй — на позитивистской традиции письма, когда мы представляем универсальный отчет. Это текст, где мы презентуем объективные факты, где делаем утверждения безотносительно личности и безотносительно субъекта.

Наша серия называется “Ближе к тексту”. Интересно разговаривать об авторстве в тесной привязке к текстовым практикам — не абстрактно, не сильно отсылая к институциональному и культурному контексту, хотя это тоже присутствует., сосредоточиться на отношениях автора и текста, на конструировании автора в тексте. 


Проблемы авторства — что говорят авторы старых текстов

Полина: Мы взяли три текста. У Фуко — текст лекции “Авторство — Что такое автор?” (Foucault, M. (1979). Authorship: what is an author?. Screen, 20(1), 13-34), ставший почти классическим для очень многих авторов. Вы можете увидеть, как в следующем тексте Гирц на него ссылается. Этот текст есть в английском варианте и переведен на русский. 

Второй текст Розы Иванчич — это целая книга Writing and Identity — “Письмо и идентичность” (Ivanič, R. (1998). Writing and identity: The discoursal construction of identity in academic writing. John Benjamins), где Роз Иванчич пытается понять, что такое идентичность автора и в каких модальностях и ипостасях мы предстанем, когда становимся авторами текстов. Она начинается замечательно: “Я женщина, мне N лет, у меня есть ребенок, я преподаю там-то, я делала такие-то вещи в своей жизни. Это все отчасти моя авторская позиция”. Но не все. И она там говорит удивительную фразу: “Вот материнство, кажется, не очень влияет на мои тексты”. И тут интересно думать, какая часть нас влияет на тексты, а какая — нет. Это кажется важным, можем это пообсуждать, а потом посмотрим, как она пытается различать разные ипостаси авторства. 

Текст Гирца, на мой взгляд, самый литературный (Geertz, C. (1988). Works and lives: The anthropologist as author. Stanford University Press). При этом он классификационный. Клиффорд Гирц антрополог-географ, сейчас уже один из классиков. Я не знаю, когда он пишет, то ощущает ли себя тем самым уже Гирцем, которого мы читаем. Но он говорит о том, что такое антропологический текст. Он сконцентрирован на конкретной проблеме — он самый конкретный  из них всех. Он говорит, что у нас есть Поле и мы туда идем. Это There — Там. Потом мы приходим и про него рассказываем. И как мы про него рассказываем — до конца непонятно. И дальше он обильно цитирует Фуко, написавшего про авторство. Где-то соглашается, где-то критикует. А потом предлагает посмотреть на звезд антропологии: какие они авторы? И предлагает свою классификацию звезд антропологии как авторов. Если вы любите читать, как одни антропологи классифицируют других, то я очень советую этот отрывок! Он разбирает, как по-разному можно работать с полем.

Тексты написаны с пробелом в десятилетия — Гирц 1988, Иванчич 1998. И это отдельный вопрос — как их читать в 2020 — что из этих проблем отзывается в нас, а что нет.


Ирина: Всех трех авторов (Гирц, Фуко, Иванчич — см.папку с текстами), которых мы взяли, объединяет фокус на взаимоотношениях автора и текста. Причем, с совершенно разных позиций. Социальные ученые очень много знают про Фуко, много у него читали, но эта работа для меня была совершенно новой. Она свои предпосылки авторства картографирует. (метафора картографии очень полезна!). Иванчич больше с лингвистических и языковых позиций — буквально выделяя ипостаси модальности автора в тексте. Гирц — это хороший взгляд из антропологии, который близок к социальным наукам. Но тексты объединяет разговор об авторстве в более широкой коннотации. Все три текста говорят о научном авторстве, пытаются его позиционировать и осмыслить в отношении к другим текстам и другим способам написания. 

И здесь основной момент — наличие или отсутствие этого Я/Мы. Присутствие и отсутствие автора сильно прошлось по этим текстам. Фуко говорит много о смерти автора, об исчезновении автора, о том, что стираются индивидуальные авторские черты в целом. А потом разграничивает научные и литературные тексты.

Гирц тоже говорит много в дихотомиях: authorial и un-authorial — авторском и неавторским. Он говорит об этнографии как расположенной на каком-то промежутке и вбирающей что-то от литературных традиций, от romance novelists и очень строгого научного дискурса. Мне очень нравится термин author-saturated и author-evacuated texts — где автором наполнено, насыщенно и обильно удобрено, и там, где автор ускользает, исчезает. Как мы понимаем — это тоже способ присутствия автора. И вот об этом хотелось бы поговорить. 

Насколько авторские позиции нам комфортны или некомфортны, насколько они нас устраивают или нет. И мы начинаем этот разговор, потому что сами не очень хорошо себя чувствуем и стираем себя из текста, но подчиняемся дискурсивной традиции, хотим отдельно ее присутствие обозначить, но еще не совсем уверенно понимаем, каким образом это можно делать.


Полина: Я бы начала с отношения, как у Гирца: отношения к полю и отношение к тому, кто читает, а еще есть коллеги, которые тоже как-то пишут. И мы пишем текст, который обращается с этим (чужими текстами, полем) материалом так, чтобы он был доступен другим. 

Что это значит? Для меня это история о том, как писать письмо, не зная — где, кто и в какой момент его прочитает. Есть коллеги, которые ожидают твоих мыслей в определенном месте, в журнале. И есть те, кто не очень в теме. И те, кому нужно вообще рассказывать все с самого начала. Перед всеми этими адресатами и источниками мы в ответственности. И вот белый лист бумаги, где все это должно возникнуть. И кто мы в этой роли? Это вопрос к статусу автора — самый абстрактный.



Авторство в научном письме и его проблемы

Яна: У меня более прикладная, нежели академическая сложность. Я работаю методистом в образовательном проекте. А по другой части — занимаюсь нарративной практикой. 

И я столкнулась с двоякой сложностью авторства.  Я как будто постоянно вру, если обобщаю свой опыт или свой и соседний. Все равно это большой риск промахнуться и ввести кого-то в заблуждение. 

А с другой стороны встает вопрос о том, как не стать плагиатчиком и как быть оригинальной, учитывая, что придумать ничего нового невозможно. 


Наталья: Я сейчас в Махачкале и живу практически на два региона региона последние два года — между Махачкалой и Москвой. Я руководитель пресс-службы главного ВУЗа Дагестана и меня пригласили сюда, потому что нужно писать про науку, и министерство высшего образования и науки требует, чтобы это был человеческий язык. А тут это очень сложно. И самая сложная ситуация — написать человеческим языком и угодить всем потребностям, запросам местного сообщества, когда надо подсветить то, что обычному человеку неинтересно. С другой стороны, я еще пишу как блогер на общественно-политическую тематику. И тут мне непросто, потому что я вижу все по-другому, но мне надо правильно донести свою мысль до местного, очень национально-специфического сообщества.  


Анна: Я слово “авторство” в своей жизни, наверное, не употребляла ни разу. Может, это слово у меня возникало только в отношении Льва Толстого или других авторов художественной литературы: кто автор этого великого произведения? А что касается других текстов — я пишу диссертации, статьи и прочие стандартные академические форматы — я к этому ни разу не употребляла слово “Автор”. Письмо — да, писательство — да. Для меня это две разные вещи — быть автором чего-то и быть писателем чего-то — это разные процессы и задачи. И письмо — это конкретное прагматическое ремесло, задача, которая включает в себя понятные подразделы: для кого ты пишешь? зачем ты пишешь? почему ты пишешь именно так? Это важные вещи и не только технические задачи. Академическое письмо — это понятно устроенная дисциплина с конкретными задачами и проблемами. А авторство — это что-то из совсем другой области.

И я подумала, что в плане академического авторства эти вопросы чаще всего обсуждают антропологи и люди, которые пользуются этнографией как методом. Там авторство, позиция — кто ты по отношению к тому, о чем ты пишешь, как у тебя в поле все происходило, как твой гендер и домашние проблемы и задачи влияют на то, что ты видишь в поле, о котором пишешь.

Это моя главная реплика: одно дело — писать, другое — быть автором.


Екатерина: У меня разносторонний опыт. С одной стороны, у меня есть академическая ипостась, с другой стороны, у меня есть журналистская ипостась, в которой я произвожу журналистские тексты. И с третьей стороны, у меня есть блогерская ипостась, в которой я произвожу блогерские тексты. Я боюсь, не широко ли мы взяли тему про авторство? 

У многих есть проблемы с письмом, а не авторством. И это одни проблемы: писательские блоки, страх чистого листа, даже я/мы в прикладном значении, страх высказывать свое мнение. Это одни проблемы, довольно частые. При этом, во всех жанрах — и в академических, и в журналистских, есть проблемы, о которых можно поговорить — как не бояться, как доводить работу над текстами до конца, как собирать материал, договариваться об интервью и т.п. И вторая проблема: можно поговорить про авторскую позицию, про то, что мы понимаем как знаки авторской позиции, какие с ней (и с этими знаками) бывают проблемы. Ведь есть жанры, в которых ожидается авторская позиция, а есть жанры, в которых ее старательно советуют избегать. 


Авторские позиции, идентичности, ипостаси, функции

Ирина: Фуко противопоставляет scientific text и literally text — художественный и научный текст. И для меня проблема — я, наоборот, чувствую себя автором. И для меня авторство далеко не ограничено текстами художественных произведений. При этом, чувствую, что академия и академическое письмо производят автора — есть регламенты академических текстов, которые очень жестко задают эти позиции. Мы как будто говорим, что в  научных текстах автора меньше или он вообще пропадает. 

Но пропадает не в том смысле, когда его съедает дискурс, а в смысле что за author-function (функция автора) возникает? Как будто в научных текстах текстах мы имеем дело с тем, что авторов нет и ценность научного текста зависит не от автора, его привнесений, нового знания. Это не зависит от того, кто это написал. Это будто больше зависит от конвенций устройства этого текста:  как он произведен, как он вышел, кем он читается, как он циркулирует. 


17:18:28 From Zinaida Vasilyeva : Мне кажется, не стоит путать отсутствие/присутствие Я-автора в тексте и "смерть"/исчезновение автора в смысле Фуко, где дискурс и текст как бы поглощают селф автора. У Фуко субъект существует только как дискурсивный конструкт.  Для обсуждения проблемы аудитории именно в академической среде стоит отметить значение и стандарты редакторов/журналов, на которые ориентируются чаще даже больше, чем на коллег


С другой стороны, письмо в социальных науках очень авторское, оно вбирает в себя из другого литературность. Создает себя не как строгий текст  в математических формах. И у Гирца есть метафора мула — между лошадью и ослом, но не лошадь и не осел. Он все время говорит, что есть строгий лабораторный отчет и есть новелла, и где-то между ними расположена этнография. Но при этом она ни то, ни другое, а нечто совсем особенное. Так и мы писатели, но не в полной мере. Мы и физики, но тоже не в полной мере. Есть проблема, что какие-то писательские вещи в научном тексте присутствуют, и мы на этом строим свои тексты, но будто формально это отметаем. 


Иванчич показывает, что есть разные ипостаси авторства. И иногда мы их путаем, и от того, что мы их не разграничиваем, и возникают шероховатости — наша внутренняя неустроенность. 

  1. Мы себя ощущаем как конкретный человек, который сидит и за компьютером что-то набивает, пользуется пальцами — конкретный индивид. 

  2. С другой стороны, есть discoursal self, который создается как характер, как персонаж в тексте. Это уже все по законам новеллы — мы герой своего текста. 

  3. А с третьей стороны, есть autobiographical self, когда мы  через призму личной биографии и взглядов присутствуем в тексте. 

  4. Есть authorial self (self as author) — то, каким образом мы применяем разные техники письма, как создаем свою властную позицию в тексте.

И плюс есть разные possibilities for selfhood — это уже сильно пересекается с Фуко и комментариев по поводу жестких регламентов академии. Это то, какие у нас вообще существуют дискурсивные регистры для того, чтобы все эти разные авторские идентичности в тексте выстроить. Они разнообразные, но жесткие, хотя мы можем их изменять в процессе того, как пишем. Для меня проблема решается тем, что академический автор — есть именно как автор в разных авторских ипостасях. И здорово разные авторские ипостаси различать и понимать, как мы их делаем в тексте.  


Яна: Влияние дискурса больше, чем влияние структуры или институции, которая могла бы мне запретить высказываться. Я бы добавила еще один пункт 0 или пункт 1,5 в начало: между определяющей структурой, тем, как будет звучать наш текст (какие слова будут выбраны) и тем, какие прикладные сложности могут возникнуть — смогу ли я собраться и начать писать, не боюсь ли я белого листа. У меня здесь зашита сложная тема авторской идентичности: если я не разберусь с тем, какие дискурсы влияют на мои идеи, не мешают ли эти дискурсы мне превратить идеи в слова — будут ли санкции? Моя авторская идентичность хочет как-то высказаться, а не набегут ли в комментарии. Они еще не набежали, но я уже думаю об этом — и занимаюсь самоконтролем и самомодерацией. И это разговор про влияние дискурсов как common knowledge, разлитого в воздухе, неназванного и невидного. Его сложно поднять на вилы и деконструировать так, как можно поднять институцию, потому что она явная, видная, понятная.


18:02:02 From Zinaida Vasilyeva : "дискурс" используется очень по-разному. ))) Для лингвистов это, в основном, высказывание разной длины: от "абзаца" до бесконечного потока высказываний. Для Фуко (тут я глубоко набираю воздух, потому что говорить про Фуко всегда страшно)- это не столько высказывания, сколько невысказанные, но разделяемые смыслы, которые предшествуют формулированию идей и имплицитно присутствуют в дискурсе

18:03:41 From Яна Сергиевская : Зинаида, спасибо за поддержку разговора про Фуко, потому что да, страшно)

18:03:59 From Ирина : согласна)) 



Ирина: Дискурс так по-разному используется. Я для себя это определяю как устойчивые образцы нарративов, высказываний, текстов и самих правил формирования текстов. Мы можем говорит о научном дискурсе и о том, какие он предполагает правила формирования. И о том, какая функция автора там будет актуализирована. Научное авторство не гомогенно. 

Мне нравится размышление Фуко об отношениях автора и текста, которые текстово определяются: когда автор — это обозначение группы текстов или обозначение манеры. Это еще и отношение между текстами — мы атрибутируем текстам одного автора какие-то отношения между собой: это из раннего, это он зрелый, эту идею он потом развил там-то. Я когда пишу тексты, то хочу их создать их как научные. И думаю о санкциях. 

Авторство — это все стратегии: с чего начать? Почему с экскурса в поле? Почему я решила начать с цитаты? С такого-то эпиграфа? почему я выстроила цитаты из интервью таким образом? Я выстраиваю произведение, где есть место методологии, в ней есть герои — смешанная методология, например. А потом несколько героев в эмпирической части качественного анализа. Я эти истории пишу и себя в них вписываю. 

Наше научное письмо, в социальных науках, например, разные стандарты включения авторского голоса. Исследователь всегда конструирует свое авторство специфическим образом. Мы в промежутке между литературным и жестким математическим текстом. Еще есть интересный момент — национальные традиции научных школ. Я/Мы местоимения по-разному используются в России, Франции, США и т.д. В России использование “мы” — 90% работ. Есть странные стереотипные объяснения, что в России коллективизм. Но это может быть и функция языка, в России так и хочется написать “было проведено”, а потом “было проанализировано”, а не “я, я, я”. Но “было проанализировано” — это тоже определенное отношение автора — это прячущийся, скрывающийся автор. С этим есть свои эпистемологические и художественные эффекты. Но каким образом письмо в социальных науках обозначить. Какие все-таки варианты позиций авторского голоса можно предложить?

Елена: Как в тексте лингвистическими методами отображается авторство, зависит от традиции. Если вспоминать “археологию знания”, то, согласно Фуко: новые дискурсы не уничтожают старые, а перерабатывают их и существуют параллельно. И сейчас накопилось большое количество вариантов авторского высказывания внутри академии. Возможно, не все из нас предполагают, какие другие виды авторства возможны. В соавторстве это может становится явным — как другие люди в принципе представляют себе, зачем мы выступаем авторами текста. 

Традиция Аристотеля: ориентируйтесь на свою аудиторию — работает до сих пор. Но важно представлять себе и другие аудитории, для которых мы выступаем как авторы. Так можно обогатить себя и узнать себя как автора лучше. Быть иным автором, нежели чем мы сами привыкли.



17:53:59 From Zinaida Vasilyeva : Ира, уточняю: мне кажется, ты сейчас про твое (селф) отношение к письму (где автор, по Фуко, растворяется), а не про авторство (во всяком случае, в смысле Ф). Я немного про другое: В разговоре об абстрактной фигуре пишущего стоит различать “авторский голос” (то, что сообщает о себе автор на письме или как он себя конструирует), “автора как пишущую персону” (проекции автора в письме, их может быть несколько разных: в научных статьях одна, в ФБ другая) и “личность автора” (селф), которая гораздо больше, чем тот ее фрагмент, который сконструирован в письме или документирован самим фактом письма. Например, в академии тебя нет как автора, если нет текстов в научном пространстве (то есть в определенных академических журналах и издательствах), но твоя научная персона при этом может существовать через преподавание или устную коммуникацию с коллегами. При этом личность исследователя может быть далеко не ограничена академическими интересами. При этом далеко не все пишущие ученые озабочены конструированием своего “авторский голоса” в научном письме. В антропологии это must. А в естественных и точных науках авторский голос стремится к нулю. 

То есть регламенты и стандарты дисциплины в значительной степени определяют практику письма, которая в итоге - в академии - формирует автора (не в смысле Фуко, а в смысле социологии науки)

17:55:21 From Ирина : Аня, тогда бы ты говорила об академическом писателе, но не авторе? т.е. ты бы отказалась от применения термина "автор" для научных текстов?


Кто автор? Конвенции, институции, значимые “другие” 

Анна: Я не говорила, что не чувствовала себя автором, я говорила, что это слово из другого измерения. 

Как для социального ученого, для меня авторство — это автор проекта. Я придумала проект, поставила вопрос, придумала дизайн исследования и по намеченным шагам свела базы данных и с этим потом работаю. Я являюсь автором проекта. С этим тоже можно спорить: автор ли я? И мне понравилась тема — авторство исследователя и авторство информанта. Если он что-то рассказал, то кто является тут автором. Я для себя отвечаю на этот вопрос однозначно: автором проекта являюсь я, потому что я решила, что мне надо эту бабушку опросить. 

И то, что она является автором своего высказывания, тоже никто не подвергает сомнению. Мы просто являемся авторами разных вещей. Но автором проекта являюсь я. Потом, когда я пишу текст по итогу проекта, то выступаю как писатель, который решает технические задачи: как написать понятный текст, который донесет до людей мои мысли и т.д. Это разные уровни нашей субъективности — писатель, который пишет, и автор, который придумывает.

Чтобы решить проблемы в каждой из этих областей — нужно конкретно ставить вопросы. Как написать так, чтобы меня поняли, чтобы там не было бюрократического языка — но это про другое. Например, если я хочу написать в тексте, что я сделала: куда пошла и о чем поговорила с людьми, а мне редактор журнала пишет, чтобы я использовала “мы” и трехэтажный пассив - это про другое, это уже борьба с редактором. Я думаю, многие с этим сталкиваются — особенно те, кто решили, что являются субъектами своих исследований и хотят, чтобы их было в видно в собственных текстах. Это третья сфера — борьба с людьми, которые пытаются тебя дисциплинировать.


Екатерина: Мы не уйдем от чрезвычайной широты. Мне понравилось про коллективизм. Мы в социальных науках много работаем с текстами и склонны делать на основе их разные выводы. А автор может и не имел этого в виду, это выясняется, когда сталкиваешься с живым автором: например, нужно было срочно сдать статью в номер, или указано чужое имя в авторстве, потому что были сложные взаимоотношения в коллективе. 

Есть моменты, связанные с производством текстов в ремесленном смысле слова, которые тоже может быть важно обсуждать. И там есть свои важные аспекты: юридические, например, копирайт или использование данных, новизна, этические нормы и т.д. Сейчас во многих (англоязычных) журналах можно видеть подробную таблицу в конце текста, где указывается, кто и что сделал для этого исследования и для этого конкретного текста. А в гайдлайнах журналов часто прописывается, какие люди могли участвовать в производстве текста, но не считаются его авторами. И нужно проследить, не пропустили ли вы всех возможных ваших соавторов. Я обычно пишу одна, но также есть, насколько я понимаю, непростой вопрос порядка указания авторов, и это связано с иерархиями в академии. Это тоже техническая сторона авторства.

Другой вопрос — как мы это авторство манифестируем и конструируем в тексте. Часто они буквально определяют, из чего и как строится само “тело” текста. В англоязычной традиции, например, принято буквально включать в свой текст много других авторских голосов, потому что традиция диктует вам определенные традиции цитирования.  Часто недостаточно просто указать в скобках книжку, которая навела вас на мысль, но лучше включить фразу или несколько из текста другого автора. При этом есть тонкий момент: вы должны точно показать, где ваш голос, а где - чужие. Хотя они становятся частью вашего повествования и решают в этом тексте ваши задачи.


Полина: Когда я слушаю вас, у меня возникает чувство, что все институции существуют для того, чтобы бедного человека, который пытается стать автором, — загнобить. Хотя институции нам могли бы помогать. 

Мне понравилась постановка вопроса: как возникают обобщения?

Вообще-то классический научный текст по методике: почитал, подумал, получил результат. Мы знаем, куда пишем, знаем — кто нас читает. Дальше — вопрос фокусировки. Что еще читают люди и что еще мы можем дать нового. 

Помогают ли нам институции превратиться из просто рефлексирующего персонажа в человека, который предъявляет власть? Конечно — мы же пишем! Зачем мы пишем текст, если не хотим властвовать? Институции нам в этом помогают — но что-то идет не так. То, что у нас разные традиции и поэтому мы прячемся за институцией? Не всегда! Я не помню, чтобы мне хоть раз говорили: иди пиши “Мы”. Я не представляю себе редактора, который в ответ на обоснованную позицию Я, говорит: “Иди перепиши”. Это дискурс в нашей голове или реальные истории? 

И кстати, я сейчас стала максимально за то, чтобы всех упоминать среди авторов текста, и когда этого не делают — очень сержусь. Меня раздражает, когда мы не упоминаем всех, кто приложил руку, глаз, кто редактировал. Ведь тот, кто пишет буквы — часто не единственный человек, который работал с этим текстом. И то, как это устроено — отдельный вопрос. И почему у нас пруф-ридеров не указывают? Но как делать труд видимым, — это отдельный вопрос.

Я бы предложила сейчас сосредоточиться на теме опыта и становления написавшего текст человека. 


Екатерина: Ты поставила вопрос: а не придумываем ли мы людей, которые путают нас и читателя со всех сторон. Но такое бывает. Например, откуда это “мы”? И что оно значит? Может, это вид ложной скромности? Или это значит “Мы как часть российской науки что-то имеем в виду”? Но что делать, если ты с коллегами или с устоявшимися тезисами как раз споришь? Может ли тут быть “мы” в случае провокативной гипотезы? Другой момент: я сталкивалась с предложением поменять язык научного текста на более сложный. Тут есть момент переговоров — примет ли твою позицию редактор или издательство, если ты не хочешь трехэтажного пассива. А например, хочешь как в чикагской школе. Но почему такие предложения возникают, тоже очень понятно: есть момент символического капитала, и цеховой башни из слоновой кости — многим русским гуманитариям хочется там сидеть. И это тоже влияет на язык. Я не могу сказать, что это авторство, как его понимают Фуко и Гирц, но это вполне реальные штуки, которые имеют последствия для наших текстов.


Полина: Поясню про “Мы” в хорошем смысле слова. Меня иногда тянет написать “Мы” в академической или публицистической статье.

 Я пишу “Мы” в двух случаях:

  1. Манифестарный текст — результатами многих наших исследований могут оказываться вещи, которые заставляют нас всех пересмотреть то, как устроено наше знание о чем-то. Пример: мы все думали, что Интернет устроен так, а он устроен иначе. 

  2. Мы как определенное сообщество. Мы как исследователи истории Интернета — понятные 150 человек. Это о солидарности. И когда я пишу, я хочу, чтобы они ко мне присоединились. 


Может, важно понять, какие реплики бывают, зачем они нужны? И почему мы становимся авторами там, а не сям.


Текст производит автора

Екатерина: Про критику, нашу неуверенность и авторство как производство текста. В гуманитарных науках значительная часть критики часто касается не процедур, это скорее “я бы сделал не так, а иначе”. Нет ответа на вопрос, как правильно. Нельзя сказать: “Я правильно, а мы — неправильно” или “мы — правильно, а я — неправильно”. Это зависит от твоей позиции или от позиции человека, который тебя критикует. В гуманитарных и социальных науках большое количество критики строится на аргументе: “Я бы сделал это по-другому”. Это не обязательно значит, что твое плохое. Но это всегда про неуверенность.

Полина: Еще важны условия производства текста. Где-то ты можешь настоять на своей позиции, где-то ты переписываешь, потому что тебе надо сдать хоть какой-то вариант. Иначе тебе не продлят грант, и ты подведешь коллег. Может, нам сделать отдельную встречу про условия производства текстов?

Екатерина: Это и не только в науке. Например, если ты штатник на зарплате и не написал текст — это один вопрос. А если ты фрилансер без зарплаты и написал текст, но его не опубликовали его — ты, чаще всего, фактически поработал за бесплатно. И это проблема. И дело может не в том, что текст плохой, а в том, что заказчики нативной рекламы хотели не такой текст.  Или как быть, когда в текст вписывают не твое мнение, а чужое очень субъективное высказывание? В журналистике я сталкивалась с таким не один раз.

Полина: Да и в академических такое же постоянно.


Яна: В центре есть автор, от него можно пойти в сторону текста и непосредственных действий, делающих текст возможным. Или можно пойти в сторону источников, которые делают из автора ретранслятора идей. Для меня интересно, как можно идею конвертировать в текст. С другой стороны, авторство и рефлексия над ним = автор проекта = автор идеи по отношению к маленькой текстовой формы (я — автор колонки). Где проблема авторства в производстве текстов? Она там, где я беру ответственность этот текст претворить: насколько точно, каким языком? В разговоре про авторство и апроприацию идей — где я готова сказать, что эти идеи укладываются в мою авторскую идентичность, хочется нащупать сопровождение. Если мы обращаемся к институциям и критикам, которые критикуют за язык, а не за идею, то как уплотнить и где найти опоры в том, что я как автор определенной идеи не терялся в этом?


Полина: Крутая тема — разговор про ответственность. Она для меня прямо связана с рефлексивностью. Ответственность сразу понятно, что перед кем-то. Тут Гирц нам в помощь.


Ирина:

Но разговор об ответственности уводит нас вовне текста. И мы реконструируем того самого полноценного субъекта — у него есть идея, и он ее воплотил в тексте. Вот у него есть мысль, и он ее прописал. Исследование провел, и людям дал почитать. Мы как авторы, как субъекты, очень сильно себя создаем, когда пишем. Пока я не приступил к написанию — я и не автор. Для меня часть работы с идеями и часть исследовательского процесса — это письмо. В процессе написания приходят новые мысли и я все кардинально пересматриваю. В результате я пишу то, что никогда не думала написать. Я правда думаю, что текст формирует меня не меньше, чем я — текст. Я после текста выхожу другим субъектом: и телесно, и интеллектуально. Но важно делать различие: внутри текста и вовне его взаимосвязанные, но разные вещи. 

Люди позволяют себе разные жанры письма: очень личные, очень экспрессивные это может быть очень специфичное авторство. Вот у Бруно Латура можно четко увидеть, что только он так пишет — и больше никто. И при этом не скажет абсолютно ничего про себя. Такие моменты в авторстве меня интересуют. Я стараюсь сама экспериментировать с дискурсивными регистрами. Автобиографичные виньетки хорошо привлекают внимание читателя — содержательно и ярко вводят в содержание, постулирует проблему. Я позволила себе такое авторство. Но в результате я все равно перехожу к позитивистскому письму, проясняющему цели-задачи моего исследования. Еще важна фигура читателя. Вот Иванчич сразу после рассказа о себе говорит: а кто же ты, мой читатель? Я представляю себе тебя вот так. Интересно представлять, насколько ты подходишь под ее описание. 


Проблема языка и институций

Екатерина: Я введу еще проблему. Для меня есть разница: писать по-русски или по-английски. Я делаю и то, и то, и это влияет на выражение моей авторской позиции. В языковом смысле: какие слова я употребляю, использую ли я стандартные конструкции. Так, по-английски мое письмо более косноязычно и стандартизировано, там есть все “I argue”, “I explore”, “To sum it up” и пр. Потому что часто не понимаешь, как это сказать иначе, какие там бывают нюансы, я эти вещи не очень чувствую. С текстом на русском все иначе. Я думаю, надо уточнять, на каком языке у нас проблемы возникают, потому что для меня это разные проблемы.


Анна: Есть разные языковые правила и стандарты письма. Я одной ногой в англоязычной американской традиции, а другой ногой — в российской; у меня есть опыт социализации как писателя или автора в этих двух традициях. Я отказываюсь мыслить о своем письме в терминах дискурса Фуко, потому что это приводит к тому, что ты начинаешь много думать о каждом своем действии, о каждом предлоге (а не говорит ли через меня властный субъект в этот момент? Говорю ли я?) — так, что даже ручку уже нельзя поднять со стола! Это настолько проблематизирует письмо, что я в силу своих профессиональных обязанностей с этим смириться не могу. 


При этом американская традиция, напротив, демистифицирует письмо, разбивает его на конкретные понятные вопросы и задачи, темы, техники работы с проблемами и вопросами. Например, эксперименты с жанрами и форматами — это технический прием тренировки писательского навыка, который часто применяется на курсах академического письма: писать идею в разных форматах, и наблюдать — что из этого получается. Это позволяет превратить письмо в способ мышления. 


Хотя люди разные. Есть те, кто пишут четкий план статьи, а потом заполняют его мыслями и аргументами. А есть люди типа Иры и меня, которые мыслят в процессе письма. Поэтому я не всегда знаю, как будет выглядеть текст, который я пишу. Примерно представляю, что хочу сказать, но в процессе мысль тоже идет. Письмо — это мое мышление в каком-то ряде случаев. Вот, почему я разделяла автора и писателя: перед ними стоят разные технические задачи. Когда что-то пишешь, задачи одни — например, стать более уверенным в своих словах, стать более уверенным автором. Это о той неуверенности, когда боишься что-то сказать, поэтому начинаются попытки спрятаться за “Мы", спрятаться за объективность. Хотя мы давно знаем, что в любом проекте многое зависит от создателя: что человек задумал и где черпал свои данные. Но в российской традиции распространены такие модели, пассивный язык — будто это говорит институция или наука, а не человек. 

Есть две задачи: донести мысли до аудитории и бороться с институциями, которые все время от тебя что-то хотят, а ты не согласен. Это даже не к письму относится, а к институциональному дискурсивному изменению российской академии. Не все такие, но остались. 

Обозначу, что для меня есть эти три разные плоскости: письмо, мышление исследовательское и борьба с институциями.


Полина: Не только в России с этим проблемы.


Екатерина: Даже американская академия, как вроде бы наиболее свободная (но тут надо оговориться, что мне может так только казаться), не идет по пути упрощения. Современная научная статья, написанная для высоко рейтингового журнала - это очень специфический текст. Он, на мой взгляд, мигрирует в сторону технических текстов-инструкций, написанных по определенному шаблону и не предназначенных, что называется, для широкого читателя. И многие конвенции приводят к тому, что получается не легкий текст ни по языку, ни по содержанию. Журналы как будто разводят аудитории — статьи пишут не для широкого читателя, а для коллег-академиков, которым нужны ваши списки для чтения или ваша подробная методология. Или потенциальное практическое применение ваших результатов. Но поэтому и существуют такие этапы в жизни, когда вы переписываете диссертацию в книжку: из трудной, даже нечитабельной для массового читателя, вы делаете ее более читабельной. 


Полина: Я подумала, что было бы классно сделать дайджест ужасных правок и того, что нам не нравится. Подумать о том, какие регистры, идеи, форматы кажутся симпатичными, потому что на это несколько раз прозвучал запрос: а где классно пишут? А что классно пишут? Мне с ходу в голову никто, кроме антропологов или STS-ников, которых я очень сильно люблю, не приходит, но на то мы и междисциплинарное место при библиотеке, чтобы их искать. Это классная затея, может, мы придумаем что-то такое вместе с библиотекой, чтобы вас порадовать.


Расшифровка: Наталья Винокурова


1127
Поделиться:
Учиться в Шанинке